Привязанность как хоррор: как кино Ари Астера раскрывает психику травмированной привязанности

Хоррор как инструмент психологического анализа

Ари Астер — один из самых ярких и самобытных режиссёров нового поколения, который переосмысляет жанр хоррора, превращая его в тонкий инструмент исследования человеческой психики. Под маской «страшной истории» в его фильмах скрывается куда более глубокий ужас — боязнь полного разрушения собственной идентичности через утрату связи (когда потеря близких это не просто утрата отношений, а потеря себя).

Изображение: Кинопоиск

В отличие от конвейерных проектов, где зрителя пугают скримерами и резкими звуками, Астер создаёт тревогу через психологическую правду происходящего. Его хоррор — не набор внешних эффектов, а медленное вскрытие внутренних катастроф. Он словно хирург, разрезающий не плоть, а ткань человеческих отношений, демонстрирует их хрупкость, разрушенность и незащищённость.

Благодаря этому его картины становятся уникальными примерами того, как нарушение привязанности не просто присутствует в истории, а становится её движущей силой. Именно эта тема, часто спрятанная в подтексте, задаёт эмоциональное напряжение и формирует драматургию сюжета. В статье мы хотим рассмотреть творчество Ари Астера через призму теории привязанности и предложить интерпретацию, в которой психологическая травма связи с близким оказывается ядром повествования.

Теория привязанности: краткий обзор

Прежде чем погрузиться в разбор конкретных фильмов, стоит обратиться к теории привязанности. Согласно этой концепции, ребёнок с рождения наделён биологическим механизмом, который побуждает его искать близость и поддержку в моменты стресса. Фигура значимого взрослого, чаще всего матери, отца или опекуна становится «якорем безопасности»: рядом с ним ребёнок успокаивается, учится регулировать эмоции, понимать свои и чужие чувства. Именно так формируется надёжный тип привязанности — внутреннее ощущение, что мир в целом безопасен, а помощь рядом и доступна. Но мир Ари Астера — не мир надёжной привязанности. Здесь персонажи словно лишены этой опоры с самого начала.

Тревожный и избегающий тип привязанности относятся к группе небезопасных, но организованных или регулируемых (regulated attachment). Это значит, что несмотря на наличие трудностей в отношениях, у человека сохраняются относительно устойчивые способы эмоциональной регуляции и поведения. При тревожной привязанности человек находится в постоянном страхе потери связи и пытается вызвать отклик и поддержку, тогда как при избегающей — подавляет чувства и эмоционально дистанцируется. В обоих случаях — тревожном и избегающем — присутствует попытка справиться с потребностью в безопасности через организованные, хотя и несовершенные, механизмы регулирования.

В противоположность им стоит дезорганизованная привязанность, обнаруженная Э. Мэйн спустя почти 20 лет после описания первых трёх типов. Дезорганизованная привязанность считается нарушенной (disorganized attachment). Человек испытывает внутренний конфликт между желанием близости и одновременно её страхом, что часто приводит к эмоциональному коллапсу, хаотичным реакциям и диссоциации. Судя по исследованиям, этот тип привязанности, вероятно, повышает риск развития расстройств личности и невозможности поддерживать стабильные отношения. Именно такой дезорганизованный стиль наиболее характерен для персонажей Ари Астера и придает его фильмам глубокую психологическую тревогу и сложность.

Стоит отметить, что сегодня специалисты всё чаще отходят от жёсткого деления на четыре типа привязанности, рассматривая их скорее как спектр или континуум. Например, внутри дезорганизационного выделяют несколько подтипов. Это не отменяет классическую теорию, а скорее дополняет её.

Изображение: Кинопоиск

«Солнцестояние» – поиск опоры в искаженной форме

Тревожная привязанность Дани

Одним из самых наглядных примеров того, как нарушение привязанности становится стержнем истории, является фильм «Солнцестояние» (Midsommar, 2019). Сюжет фильма рассказывает о группе американских студентов, которые отправляются в отпуск в шведскую деревню, где местные жители проводят пугающий традиционный обряд. На первый взгляд, это фольклорный хоррор о странной шведской коммуне, но за яркими костюмами и ритуалами скрывается драма женщины, потерявшей любые ориентиры в отношениях и внутри себя.

Изображение: Кинопоиск

Первые кадры фильма демонстрируют изначально тревожную и небезопасную привязанность главной героини — Дани. Она не в силах справиться с тревогой о близких, боится быть оставленной и отчаянно ищет опору, обращаясь сначала к партнёру, затем к подруге. В прологе она теряет всю семью. Боулби считал, что высокий уровень тревожной привязанности может предсказывать «хроническое горе», которое характеризуется подавляющей тревогой и печалью, длительной трудностью возвращения к адаптивному функционированию, и именно это мы можем наблюдать на экране.

Дани отчаянно ищет помощи и внимания своего холодного партнёра, который не способен быть для неё надёжной фигурой, не замечает её боли и отстраняется тогда, когда особенно нужен. Она словно не видит возможности открыто выразить своё недовольство, поскольку любой шаг в этом направлении грозит дальнейшим отдалением партнёра. В ужасе от возможной потери она пытается удержать его рядом, цепляясь за любые проявления близости и контроля, что характерно для тревожной привязанности, и, кроме того, обнажает нам яркие черты зависимого расстройства личности, которые были до смерти семьи и усилились многократно после.

Дани, как выраженный представитель тревожного типа, обладает высоким уровнем эпистемической доверчивости, то есть сниженной критичностью и настороженностью, связанной с неуверенностью в собственных убеждениях, что делает её более восприимчивой к дезинформации и эксплуатации.

Культ как «заменитель привязанности»

Как следствие, она становится совершенно уязвимой перед культом, который, как ни парадоксально, впервые предлагает ей ясные правила, ритуалы заботы и иллюзию принятия. Именно здесь проявляется уникальность режиссёрского подхода Астера: он показывает, что даже жестокий, манипулятивный коллектив может стать «заменителем привязанности» для того, кто никогда не имел надёжной. В кульминации фильма выбор Дани — это не просто акт мести или шоковая сцена хоррора, а попытка найти себе «семью», пусть и в искажённой, пугающей форме.

Реинкарнация — «наследственная травма»

Культ как «заменитель привязанности»

Если «Солнцестояние» показывает, как человек с тревожной привязанностью ищет опору извне, то «Реинкарнация» (Hereditary, 2018) демонстрирует другую грань — когда сама семейная система становится источником травмы.

В центре «Реинкарнации», мистической семейной драмы, Энни, мать двоих детей, чья жизнь с первых кадров ощущается как тень от тяжёлой фигуры её собственной матери. В самом начале фильмы мы узнаем, что ее мать умерла, а с семьей начинают происходить пгуающие события. Воспоминания о тепле или поддержке у Энни отсутствуют: есть только контроль, тайны, утраты и постоянное чувство небезопасности.

Детство, насыщенное потерями и эмоциональной изоляцией, формирует у неё высокий риск дезорганизованной привязанности — состояния, при котором стремление к близости переплетается с недоверием и страхом. В её истории нет опыта безопасного проживания горя: утраты остаются неразрешёнными, замороженными, превращаясь в тяжёлый эмоциональный фон, который незаметно проникает в отношения с собственными детьми. Уже этот фон предопределяет, что и её собственные дети будут расти в среде, где базовые эмоциональные потребности не находят отклика.

Изображение: Кинопоиск

С точки зрения теории привязанности, настоящая трагедия «Реинкарнации» — не в мистической угрозе, а в том, что в этой семье отсутствует «безопасная база» для любого из её членов. Утешение, эмоциональная поддержка, способность совместно переживать горе — всё это недоступно. Энни не умеет стабильно регулировать свои эмоции: она то кричит и обвиняет, то замыкается и избегает, то внезапно проявляет чрезмерную заботу. Это и есть суть дезорганизованной модели привязанности, когда фигура, от которой ждут защиты, одновременно становится источником страха.

В отношениях с сыном Питером это проявляется особенно остро: после травматических событий она не может признать его агентность и внутреннюю реальность, сводя его переживания к обвинениям и упрёкам. В ответ Питер демонстрирует растерянность, отстранённость и пассивную доверчивость — фактически отказываясь от собственной позиции, чтобы избежать очередного эмоционального столкновения.

Межпоколенческая передача травмы

В этой семье нарушение ментализации — способности видеть в другом самостоятельного субъекта с его внутренним миром — усиливает отчуждение и делает членов семьи уязвимыми к внешним и внутренним угрозам. Энни, сама выросшая в среде, где её субъектность игнорировалась, не умеет распознавать и поддерживать её у детей. Питер, лишённый подтверждения своей автономии, склонен доверять чужим суждениям больше, чем собственным.

Ари Астер выстраивает сюжет так, что сверхъестественное становится метафорой межпоколенческой передачи травмы, и если мы посмотрим на настоящее название фильма, а не переведённое для русского проката, то получится «Наследственный» или «Потомственный», что ещё точнее отражает суть истории: здесь «проклятие» — не мистическая сущность, а унаследованный эмоциональный сценарий, передаваемый из поколения в поколение, где травма и неразрешённое горе становятся такой же семейной «долей», как фамилия или гены.

«Все страхи Бо» — мир глазами человека без опоры

Дезорганизованная привязанность и материнский контроль

Если в «Солнцестоянии» мы видели поиск опоры, а в «Реинкарнации» — её разрушение внутри семьи, то «Все страхи Бо» (Beau Is Afraid, 2023) выводит тему нарушенной привязанности на ещё более масштабный, почти гротескный уровень. Здесь Астер показывает мир глазами человека, чья способность к доверию и контакту с другими оказалась изначально подорванной.

Бо — это взрослый мужчина, живущий с хроническим чувством тревоги, страхов и вины. Его жизнь наполнена избеганием, тревожными фантазиями и паническими реакциями. В основе всего — отношения с матерью, которая одновременно и источник страха, и единственная фигура, от которой он эмоционально зависит. Всю жизнь мать винит Бо, критикует, контролирует, лишает голоса, запугивает. Что остаётся Бо? Отказываться от любых отношений, быть парализованным, когда необходимо сделать выбор и принять решение. Это классический пример дезорганизованной привязанности, где объект любви и безопасности одновременно является источником угрозы.

Астер радикально визуализирует внутренний мир Бо: каждый эпизод фильма ощущается как сновидение, построенное из его страхов и вытесненных воспоминаний. Пространство вокруг него буквально небезопасно — улицы полны хаоса и агрессии, люди непредсказуемы, а любые попытки приблизиться к кому-то заканчиваются унижением или катастрофой. Так внешняя реальность становится отражением внутреннего опыта человека, выросшего без надёжной опоры.

Изображение: Кинопоиск

Жизнь в роли обвиняемого

В финале, когда Бо оказывается в абсурдном «суде», мы видим крайнюю форму психологического сценария: мир и близкие обвинители, а он навсегда остаётся обвиняемым, даже не имеющим права защищаться, испытывающим стыд и вину. С точки зрения теории привязанности, это трагическая иллюстрация того, что бывает, когда травма связи с близким превращает весь жизненный опыт в подтверждение небезопасности.

В основе всех историй Ари Астера лежит одна и та же невидимая пружина — травма привязанности. Его персонажи не умеют быть в связи с другим человеком, не испытывая вины или стыда; они теряют границы между собой и «другим», растворяясь в слиянии или уходя в саморазрушение. Их субъектность хрупка, они не в силах выдерживать собственные эмоции.

Визуальные метафоры Ари Астера

Астер показывает, что хоррор может быть не только в потустороннем, но и в самых обыденных переживаниях: в невозможности довериться, в страхе быть отвергнутым, в ощущении, что тепло и близость всегда обернутся глубокой болью. Его фильмы, это галерея персонажей, для которых контакт с другим человеком опаснее любого монстра.

Особое место в его работах занимают визуальные метафоры, которые отражают нарушенную привязанность. В «Солнцестоянии» кульминационное облачение Дани в цветочную «корону» превращает её в статую – символ победы, но и окончательной утраты автономии. В «Реинкарнации» миниатюры Энни – это застывшие сцены семейной жизни, в которых персонажи лишены свободы, словно куклы в витрине. Во «Все страхи Бо» искажённая, абсурдная реальность внешнего мира, это проекция внутреннего хаоса человека, выросшего в атмосфере эмоциональной небезопасности.

В этих образах нет случайности: они становятся не просто декорациями, а способом рассказать о том, что значит жить без надёжной опоры, когда сама идея безопасной связи кажется фантазией. И, возможно, именно поэтому хорроры Астера так тревожны – они пугают нас не вымышленными угрозами, а зеркалом, в котором мы можем увидеть собственные страхи близости.