Почему нас привлекают злодеи: психологические механизмы идентификации и оправдания

За последние десятилетия злодеи перестали быть просто отрицательными персонажами. Сегодня те, кто нарушает нормы, причиняет вред и демонстрирует антисоциальные черты, становятся едва ли не популярнее, чем главные герои. Им посвящают фан-сообщества, их поступки обсуждают, их образы романтизируют и анализируют.

Кадр из сериала «Монстр: История Джеффри Дамера» (2022), где биография преступника раскрывается через одиночество, социальную изоляцию и отчуждение наряду с последствиями совершённых преступлений. Источник: Netflix.

Феномен привлекательности зла становится всё более заметным как в массовой культуре, так и в академических исследованиях. Особенно очевидно это в отношении вымышленных героев. Сходный интерес может возникать и в отношении реальных преступников, чьи биографии активно обсуждаются в медиапространстве.

Возникает принципиальный вопрос: одинаковы ли психологические механизмы привлекательности в отношении вымышленных и реальных злодеев? Или внешне сходный феномен опирается на разные когнитивные и эмоциональные процессы?

В исследовании, лежащем в основе этой статьи, я исходила из предположения, что привлекательность вымышленных и реальных злодеев представляет собой не единый конструкт, а два разных процесса. Сравнение качественных описаний образов и количественных показателей, связанных с идентификацией, восприятием сходства, релевантности личному опыту и особенностями моральной оценки позволило выявить не только общие черты, но и существенные различия.

Задача статьи не в том, чтобы ответить на вопрос «почему нам нравится зло», а в том, чтобы понять, какие именно психологические механизмы делают образ злодея притягательным и где проходит граница между вымыслом и реальностью.

Из чего состоит привлекательность зла

В психологическом контексте «привлекательность зла» не сводится к одобрению насилия или агрессии. Скорее речь идёт о сложном процессе восприятия, в котором участвуют особенности самого образа злодея, стратегии морального дистанцирования (moral disengagement; Bandura et al., 1996), а также механизмы идентификации и эмоционального вхождения в позицию другого (experience-taking; Kaufman & Libby, 2012).

Рассмотрим каждый из механизмов более подробно.

Тёмная триада: харизма, власть и холодность

Злодеи редко привлекают только потому, что они плохие. Гораздо чаще нас цепляет определённое сочетание силы, харизмы, контроля, опасности и эмоциональной недоступности. Многие из этих характеристик можно описать через так называемую тёмную триаду, включающую нарциссизм, макиавеллизм и психопатию.

Нарциссизм связан с демонстративностью, чувством собственной исключительности, стремлением к признанию и доминированию. В художественном образе такие черты могут восприниматься как уверенность, сила и харизма. Персонаж, демонстрирующий грандиозность и независимость, нередко вызывает восхищение, даже если его поведение остаётся морально сомнительным.

Макиавеллизм отражает склонность к стратегическому мышлению, манипуляциям и расчёту. Такие качества могут придавать образу интеллектуальную глубину и ощущение контроля над ситуацией. Злодей, который действует не импульсивно, а продуманно, воспринимается как более сложный, за ним интереснее наблюдать.

Психопатия включает импульсивность, эмоциональную холодность, низкую эмпатию и склонность к риску. В художественном пространстве элементы психопатичности могут усиливать ощущение опасности и непредсказуемости, что повышает драматическое напряжение. Однако чрезмерная выраженность этой черты способна, напротив, снижать привлекательность: бесчувственность затрудняет эмоциональное вовлечение зрителя и делает персонажа менее доступным для сопереживания.

Важно учитывать, что речь идёт не столько о реальных чертах личности персонажа, сколько о том, как они воспринимаются зрителем. Один и тот же герой может казаться харизматичным и сильным или, наоборот, холодным и жестоким, в зависимости от того, какие черты оказываются в центре внимания.

Например, Уолтер Уайт («Во все тяжкие», 2008–2013) для одних зрителей выглядит как человек, который наконец перестал быть бессильным, взял свою жизнь в собственные руки и научился добиваться уважения. А для других он прежде всего остаётся эмоционально холодным персонажем, который всё чаще использует окружающих ради власти, самоутверждения и ощущения превосходства. В первом случае макиавеллистические черты в сочетании с нарциссизмом могут восприниматься сравнительно положительно — как уверенность, способность добиваться своего, интеллект, стратегичность и стремление вернуть себе контроль над жизнью. Однако когда к этим чертам начинает сильнее добавляться психопатический компонент — бесчувственность и готовность причинять вред другим, — привлекательность персонажа для многих зрителей заметно снижается.

Уолтер Уайт («Во все тяжкие», 2008–2013) — пример того, как один и тот же персонаж может восприниматься по-разному. Источник: Sony Pictures

Тёмная триада выступает не как объяснение «симпатии к злу», а как модель, позволяющая понять, какие именно качества делают образ злодея психологически выразительным и притягательным.

Моральное дистанцирование

Даже если злодей воспринимается как харизматичный, сложный и внутренне противоречивый, остаётся очевидное: его действия нарушают нормы и причиняют вред. Чтобы притяжение стало возможным, требуется определенная переработка моральной оценки.

Одним из механизмов, который позволяет это сделать, является моральное дистанцирование (moral disengagement; Bandura et al., 1996). Этот концепт описывает когнитивные стратегии, с помощью которых человек временно ослабляет действие собственных моральных стандартов. Это не означает отказ от норм как таковых, но позволяет перераспределить ответственность, смягчить оценку происходящего или изменить интерпретацию поступков.

Моральное дистанцирование описывает когнитивные стратегии, с помощью которых человек временно ослабляет действие собственных моральных стандартов.

В отношении зла такие стратегии могут проявляться по-разному. Иногда человек начинает искать причины, которые объясняют поведение персонажа через прошлый опыт, обстоятельства или травматические события. Иногда ответственность переносится на других людей, социальный контекст или систему в целом. В других случаях внимание смещается с самого факта насилия на положительные качества героя — харизму, интеллект, уязвимость или способность любить.

В художественном пространстве такие стратегии часто поддерживаются самим нарративом. Биографические детали, травматический опыт, внутренний конфликт или мотив «высшей цели» создают когнитивные основания для частичного смягчения оценки. Зритель получает возможность увидеть персонажа не только через призму его поступков, но и через призму его внутренней логики. Опять же, зрители нередко начинают оправдывать Уолтера Уайта, потому что сериал последовательно показывает его унижение, страх, чувство бессилия и стремление вернуть контроль над собственной жизнью.

В случае реальных преступников ситуация оказывается сложнее. Здесь моральные нормы активируются сильнее, а последствия воспринимаются как реальные и необратимые. Тем не менее даже в этом случае может возникать стремление понять мотивы, реконструировать биографию и объяснить поведение через жизненные обстоятельства. Особенно ярко это выражено в художественных фильмах и сериалах о преступниках, которые стремятся показать не столько сами преступления, сколько предысторию, мотивы и внутренний мир человека (например, сериал «Monster» от Netflix).

Сериал «Монстр: История Джеффри Дамера» (2022) показывает фигуру Джеффри через одиночество, социальную изоляцию и ощущение отчуждения наряду с совершёнными преступлениями. Источник: Netflix

Именно моральное дистанцирование делает возможной амбивалентную позицию, при которой человек одновременно осуждает зло и продолжает испытывать к нему интерес.

Идентификация и внутренний опыт

Одним из ключевых механизмов, связанных с привлекательностью злодея, является идентификация. В контексте медиа-восприятия идентификация понимается как временное принятие перспективы персонажа на когнитивном и эмоциональном уровне. Речь идёт не о согласии с поступками, а о смещении фокуса восприятия — от внешней оценки к внутреннему пониманию позиции.

Идентификация понимается как временное принятие перспективы персонажа на когнитивном и эмоциональном уровне.

Связанным процессом является эмоциональное вхождение в позицию другого (experience-taking; Kaufman & Libby, 2012), при котором человек начинает воспринимать происходящее через переживания и внутреннюю логику персонажа. Такой механизм снижает психологическую дистанцию и способствует более глубокой вовлеченности.

Идентификация может строиться на разных основаниях:

В художественном пространстве идентификация облегчается особенностями самого нарратива. Чем больше внимания уделяется внутреннему миру персонажа, его сомнениям, мотивации и переживаниям, тем легче зрителю временно сократить дистанцию и посмотреть на происходящее изнутри.

В отношении реальных преступников процесс идентификации потенциально более ограничен, но тем не менее может возникнуть через попытку реконструкции биографии, поиска сходства или осмысления личностных факторов.

Что люди на самом деле видят в злодеях

Чтобы понять, одинаково ли люди воспринимают вымышленных и реальных злодеев, исследование было проведено в два этапа: качественный и количественный.

На первом этапе участники рассказывали о персонажах и преступниках, к которым испытывали интерес, симпатию или сочувствие, а также объясняли, что именно делает их привлекательными. На втором этапе оценивались психологические механизмы, связанные с восприятием злодеев: идентификация, сходство, релевантность личному опыту и особенности моральной оценки. Это позволило увидеть не только то, какие образы кажутся людям привлекательными, но и какие психологические процессы стоят за этой привлекательностью.

Образ: эстетика vs биография

Одним из главных различий между вымышленными и реальными злодеями оказался сам способ, которым респонденты описывали образы.

Когда речь шла о вымышленных персонажах, внимание чаще концентрировалось на харизме и внутренних противоречиях. Важную роль играла эстетика образа: злодея могли описывать как красивого, стильного, притягательного, интересного. Нередко он воспринимался как более многослойный и психологически насыщенный, чем положительные персонажи. Выбранный злодей часто описывался одновременно холодным и уязвимым, опасным и способным к привязанности, сильным и внутренне травмированным.

Ганнибал Лектер (из сериала «Ганнибал» Брайана Фуллера, 2013—2015) — пример эстетизированного зла. Его привлекательность строится не столько на насилии, сколько на сочетании интеллекта, контроля, харизмы и внутренней противоречивости. Источник: NBC

В случае реальных преступников гораздо большую роль играл образ страдания. Для многих респондентов было важно видеть, что человек сам когда-то находился в позиции жертвы: переживал насилие, унижение, отвержение, потерю или одиночество.

При этом и те, и другие злодеи воспринимались как фигуры, находящиеся за пределами социальной нормы. Сюда можно отнести выход за рамки социальных ожиданий, ощущение инаковости. Возможно, именно эта инаковость и сделала персонажей настолько яркими.

«У него были причины»

Даже если поступки злодеев не оправдывались напрямую, респонденты часто пытались найти объяснение.

В случае фикшена респонденты особо отмечали мотивы, связанные с болью, местью или попыткой восстановить справедливость. Даже если способы, которыми действовал персонаж, воспринимались как неприемлемые, сами цели могли казаться понятными и эмоционально близкими. Это создавало пространство для частичного смягчения моральной оценки.

Принц Нуада («Хеллбой 2: Золотая армия», 2008) интересен как пример злодея, которого зрители могут воспринимать через боль, мотив восстановления справедливости и стремление защитить близких и свой мир. Источник: Universal Pictures

Говоря о реальных преступниках, многие пытались восстановить цепочку событий, которая могла привести человека к преступлению.

В обоих случаях привлекательность злодея сопровождалась попыткой увидеть за его действиями более широкий контекст. Это позволяло воспринимать персонажа не только как источник угрозы или насилия, но и как человека с внутренней логикой.

Сходство и релевантность

Привлекательность злодея во многом строится на возможности увидеть в нём что-то знакомое. Даже если его поведение остается чуждым и неприемлемым, сам образ может казаться понятным именно потому, что затрагивает значимые и узнаваемые переживания.

Исследование показало, что респондентам было проще вовлекаться эмоционально, если они находили в злодее черты, напоминающие их самих: особенности характера, эмоциональные реакции, жизненный опыт или способы справляться с трудностями.

При этом сходство редко касалось непосредственно агрессии, жестокости или антисоциального поведения. Гораздо чаще речь шла о более общих переживаниях: чувстве одиночества, ощущении непонятости, злости, страхе отвержения, потребности в контроле или стремлении защитить себя.

Например, Локи из киновселенной Marvel часто вызывает симпатию не потому, что зрителям близки его поступки, а потому, что в нем легко узнать переживание собственной второстепенности, зависть к более успешным другим, потребность быть замеченным и страх показать свою уязвимость.

Локи откликается зрителям знакомыми переживаниями: чувством ненужности и одиночеством. Источник: Disney

Близким механизмом оказалась субъективная релевантность. Некоторые злодеи воспринимались как значимые не потому, что были похожи на респондента, а потому, что их история затрагивала важные для него темы. Это могли быть переживания, связанные с потерей, травмой, изоляцией, несправедливостью, невозможностью быть принятым или потребностью в признании.

Субъективная релевантность могла также проявляться в желании хотя бы частично присвоить себе качества персонажа. Злодей может казаться свободным, решительным, независимым, способным нарушать правила и открыто выражать то, что сам человек привык подавлять. В таких случаях злодей становился не просто интересным образом, а своеобразной точкой эмоционального отклика. Через него респонденты могли соприкасаться с собственными чувствами, внутренними конфликтами и жизненным опытом.

Безопасность вымысла и пределы реальности

Результаты исследования подтверждают гипотезу о том, что привлекательность вымышленных и реальных злодеев всё же представляет собой не один и тот же феномен, а два разных способа взаимодействия с образом зла.

В пространстве вымысла зритель оказывается в более безопасной позиции. Художественный нарратив позволяет приблизиться к опасному, нарушающему нормы персонажу, не сталкиваясь с реальными последствиями его действий. Благодаря этому становится возможной более свободная идентификация, эмоциональное вовлечение и интерес к внутреннему миру героя. Именно поэтому злодей может одновременно вызывать тревогу, восхищение и сочувствие. Его жестокость не исчезает, но перестаёт быть единственным способом восприятия. На первый план выходят противоречивость, внутренняя травмированность, харизма, сочетание силы и уязвимости. Чем более многослойным оказывается персонаж, тем легче увидеть в нём не только источник угрозы, но и человека со своей логикой, болью и внутренним конфликтом.

Но в случае с настоящими преступниками границы оказываются гораздо жестче. Реальность последствий не позволяет полностью «войти в позицию» человека и делает эмоциональное сближение более трудным. Вместо идентификации чаще возникает стремление понять: как именно человек пришёл к своим поступкам, какие обстоятельства, переживания или особенности личности могли сыграть в этом роль. Поэтому их привлекательность чаще строится не вокруг эмоционального вовлечения, а вокруг стремления найти объяснение и встроить это такое поведение в понятную психологическую картину.

Возможно, именно здесь проходит граница между вымыслом и реальностью. Вымышленный злодей позволяет безопасно исследовать собственный интерес к агрессии, власти, свободе от норм и внутренней противоречивости. Реальный злодей, напротив, постоянно возвращает к последствиям — страданию, разрушению и моральной ответственности.

Что это говорит о нас

Привлекательность зла редко связана с простым восхищением насилием, агрессией или нарушением норм. Гораздо чаще за этим интересом стоит попытка соприкоснуться с теми переживаниями и состояниями, которые в повседневной жизни оказываются вытесненными, запрещенными или трудно признаваемыми.

В этом смысле интерес к злодею оказывается не столько про зло, сколько про человеческую сложность. Противоречивые, опасные, внутренне расколотые персонажи позволяют увидеть, насколько тесно в человеке могут сосуществовать сила и уязвимость, жестокость и потребность в близости, агрессия и боль.

При этом остаётся отдельный и гораздо более сложный вопрос: почему у реальных преступников всё же появляются поклонники, сочувствующие и люди, склонные романтизировать их образ.

Вероятно, здесь могут играть роль сразу несколько факторов: особенности медиаподачи, харизма, внешняя привлекательность, интерес к запретному, личный опыт, потребность в сильной фигуре или склонность к идеализации. Кроме того, реальный преступник может становиться не столько человеком, сколько символическим образом, в который проецируются собственные фантазии, страхи или желания.

Результаты исследования позволяют сделать важный вывод: привлекательность вымышленных злодеев сама по себе не связана напрямую с романтизацией реального насилия. Скорее, речь идет о двух разных способах взаимодействия с образом зла — символическом и реальном.